-1-

В день праздника Середины осени я получил письмо от профессора Бородкина. Он писал, что в Москве уже начинает холодать, и он скучает по теплу Шэньчжэня.

Он много раз бывал в Шэньчжэне. В сентябре прошлого года он приезжал в Музей Хэ Сяннин на ретроспективную выставку сингапурской художницы Чжан Лиин. Чжан Лиин в молодости училась в Париже, её работы сочетают импрессионистскую цветовую гамму со сдержанным восточным темпераментом. Профессору Бородкину очень понравился её стиль современных художественных поисков, соединяющий Европу и Азию.

В тот раз он также посмотрел тематическую выставку «Память гравюры». Он считает, что китайское движение новой гравюры — важная линия китайского модернистского искусства XX века. Увидев его интерес к гравюре, я сопровождал его в деревню Дафэнь, где мы посетили несколько гравюрных мастерских. Затем он с семьёй провёл несколько дней в Да Мэйша и только потом отправился из Шэньчжэня в Шаньси.

На этот раз он также прислал фотографию, сделанную в прошлом году в Да Мэйша.

На фотографии он в футболке с короткими рукавами стоит у окна гостиницы. Панорамное окно такое огромное, что похоже не на окно, а на то, будто кто-то тихо придвинул море прямо к кровати. За окном песчаный пляж изгибается мягкой дугой, мелкий песок золотится под утренним светом. Прилив, очевидно, унёс все вчерашние беспорядочные следы, и эта гладь на песке похожа на дневник, который море только что закрыло. Рано вставший спасатель протащил красно-жёлтый буй, его тень вытянулась длинной; горы тоже поблёкли до бледно-синей линии. Ещё дальше грузовое судно кажется маленьким, как детская игрушка, и уже не разберёшь, где кончается небо и начинается море.

Вероятно, вспомнив выставку гравюры, которую он видел в Шэньчжэне, профессор Бородкин написал в письме, что в Третьяковской галерее в Москве недавно также прошла выставка гравюр Николая Кузьмина. Я не очень хорошо знаю Николая Кузьмина, лишь смутно помню, что он делал иллюстрации к произведениям Пушкина, Лермонтова и других, а его иллюстрации к «Левше» Лескова особенно известны. В его гравюрах соединяется современный графический язык, юмор и сострадание.

Бородкин — профессор истории, но обладает высокой художественной культурой. В разговорах с ним часто получаешь неожиданные открытия.

-2-

Я познакомился с ним в прошлый раз, когда ездил в Россию.

В тот год Россия принимала чемпионат мира. Я с несколькими писателями поехал на церемонию открытия. Помню, атмосфера на улицах Москвы была не такой оживлённой, как мы представляли: рекламных щитов и лозунгов на улицах и переулках было мало, туристов тоже меньше, чем ожидалось. Огромная Россия — всё было невозмутимо и сдержанно, что напоминало степи, часто встречающиеся в русской литературе: бескрайние и тихие.

В России чаще видишь высокое далёкое небо, чистые реки, свободно растущие леса и луга, а также множество устремлённых в небо куполов церквей. Высотных зданий немного, но они аккуратны и упорядочены; еда небогата — картошка и говядина, но приготовлена с душой; каждый встреченный русский человек заставляет почувствовать, что в его душе скрыты богатые истории.

Когда я встретил профессора Бородкина, мы с несколькими спутниками гуляли по Александровскому саду. Парк очень большой, и постепенно все разбрелись. Я увидел пару, которая фотографировалась на свадьбу, рядом несколько студентов рисовали с натуры, на лужайке бегала группа детей. Все безмятежно наслаждались солнцем и травой.

У входа в часовню стоял русский и спокойно смотрел на ворота старого дома — непринуждённо, свободно. С помощью переводчика я подошёл поговорить с ним. Это и был профессор Бородкин, преподающий историю в обычном университете. Его тон был не горячим и не холодным; слушая, он не перебивал, казался задумчивым.

Китай ему не был чужд, и он был полон любопытства.

Мы начали разговор с той пары, которая скоро должна была пожениться. Он пришёл на их свадьбу, которая должна была состояться в три часа дня в часовне. Один из этой пары был его студентом, после выпуска пошёл работать в небольшой музей, жил просто и легко, одновременно занимался немного собственными исследованиями.

«Он всего два года как окончил университет и уже женится, разве жизнь не давит?»

Профессор, казалось, понял смысл моих слов, показал на них вдали и сказал: как они счастливы! Молодость — самое прекрасное. Русская молодёжь по-прежнему верит в любовь; всё, кроме взаимной симпатии, не имеет значения. Никто не станет при выборе любви прилагать такие темы, как квартира, достаток семьи, доход.

Услышав, что в Китае жильё недешёвое, он сказал нам, что в России нельзя спекулировать жильём, и в газетах почти нет рекламы недвижимости. Об этом переводчик даже добавил несколько пояснений, чтобы мы оба поняли.

Русская молодёжь тоже сильно меняется в мыслях; любимцы эпохи интернета не могут не поддаваться различным веяниям. Но самое достойное гордости в России — это внимание к духовной жизни. Материальное не является целью стремлений души; прекрасна любовь, и только достойная жизнь может заставить человека быть полным страсти.

Я молча слушал. Я верил, что счастливый свет на лицах той пары исходит от самой любви.

Разговаривая с профессором, я незаметно дошёл до берега реки. Те студенты, что рисовали с натуры, по-прежнему были сосредоточены. Я подошёл взглянуть и увидел, что они рисуют реку, лес и церкви — классические сюжеты, с торжественным выражением лиц. Я вспомнил картины, которые видел в Третьяковской галерее в Москве, — те пейзажи и взгляды столетней давности, тела и души тех русских, такие полные и такие реальные.

Я подумал: тело — это наследственность, душа — тоже.

-3-

Мы естественно перешли к русской литературе. Узнав, что я профессор литературы, профессор Бородкин сразу оживился — он, очевидно, тоже был любителем литературы.

Его любимый писатель — Тургенев. Он с воодушевлением назвал «Отцы и дети», «Записки охотника» и другие произведения. Я сказал ему, что больше всего люблю «Преступление и наказание» и «Братьев Карамазовых» Достоевского, а он особенно любил «Идиота».

В поездке по России я как раз взял с собой два тома «Братьев Карамазовых». Я сказал, что даже переписал кистью одну фразу оттуда: «Красота — это страшная и ужасная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Я нашёл в WeChat фотографию и показал ему переписанную фразу. Казалось, его заинтересовали и китайские иероглифы; он смотрел некоторое время и сказал, что Китай во многих отношениях глубок.

Я сказал, что русские писатели часто описывают спор и борьбу в душе человека — это важнейшее качество писателя и самая величественная, потрясающая сторона романа. Я даже продекламировал строку Цветаевой: «Я одна / с моей большой любовью / К собственной моей душе.» Профессор Бородкин сказал, что это и есть тайный «мир» русского человека; того, у кого есть этот тайный «мир», никакая сила не сможет разрушить.

Увидев моё благоговейное выражение, он сразу добавил, что у вас, китайцев, тоже есть этот «мир» — он есть у Тан Сэна из «Путешествия на Запад». Тан Сэн слабее всех, но его воля к получению сутр на Западе самая твёрдая, потому что у него есть вера. Сунь Укун искусен в бою, но часто уходит, обидевшись; Чжу Бацзе то и дело грозится разделить багаж; Ша Сэн — человек без собственного мнения. Но даже если все ученики уйдут, Тан Сэн один, не страшась опасностей, идёт на Запад — это поразительно. Тан Сэн — человек со своим тайным «миром».

Я был поражён его пониманием «Путешествия на Запад» и сказал ему, что у Сунь Укуна тоже есть свой тайный «мир». В двадцать четвёртой главе «Путешествия на Запад», когда Тан Сэн приходит к прекрасному пейзажу и радуется в душе, думая, что до храма Лэйинь уже недалеко, Сунь Укун говорит ему, что до храма Лэйинь ещё сто тысяч восемь тысяч ли; ты от юности до старости, от старости снова к юности, тысячу раз старым и малым не дойдёшь, но «если ты видишь свою природу и устремлён искренне, то в каждом мгновении, когда оборачиваешься, и есть гора Линшань». Эти слова и есть тайный «мир» Сунь Укуна, он постиг его глубже, чем Тан Сэн.

Профессор Бородкин, кажется, не совсем понял, но на него глубоко произвёл впечатление эпизод в конце романа, где сушат священные свитки. В романе написано, что камень порвал края свитков, и Тан Сэн досадовал, а Сунь Укун сказал, что небо и земля изначально неполны, и то, что свитки порвались, как раз соответствует тайне «неполноты». Профессор Бородкин сказал, что это слишком глубокое понимание, он часто цитирует эту мысль на занятиях, потому что, изучая историю, знает, что «неполнота» — тоже неотъемлемая часть истории.

-4-

Разговор дошёл до этого места, возможно, стал немного тяжёлым, и мы остановились.

Я спросил его, будете ли вы пить после свадьбы. Он сказал, что сегодня не пьёт, пьют только на специальном свадебном банкете. Пьют красное вино, а не водку? Профессор Бородкин покачал головой: водки выпьют слишком много, боятся, что кто-нибудь напьётся и устроит беспорядки. Впрочем, во время чемпионата мира правительство отменило сухой закон, можно пить и праздновать.

Ещё немного, и Россия покроется снегом, подуют холодные ветры — тогда тоже придётся пить. Только водка может противостоять холоду. Он ещё таинственно сказал мне: «В водке скрыта русская душа». В его разговорах всегда звучало слово «душа».

Его любовь к алкоголю была написана на лице. Я сказал, что водка слишком крепкая, китайский байцзю по градусам выше водки, но при этом более мягкий и округлый. Он сказал, что тоже пил китайское вино, вкус другой, и громко повторил: другой.

Я вдруг вспомнил, что в сумке у меня есть маленькая бутылочка вина, ёмкостью в два ляна. Накануне вечером на банкете в Москве её подарила китайская винодельческая компания. Говорили, что это работа дизайнера всемирно известных художественных ужинов Шарля Кэзена, который соединил западную кухню с китайским вином, особенно с творческим применением китайских элементов, что поразило всех русских на месте. Тогда, увидев её изящную упаковку, я на всякий случай сунул её в сумку.

Я подарил ему эту маленькую бутылочку. Он долго её рассматривал, будто что-то искал. Я взял её обратно, отвинтил крышку и сказал, что это хорошее китайское вино, предложил ему отпить. Он показал на церковь впереди и сказал, что Бог не любит, когда он пьёт. Затем громко рассмеялся. Он понюхал открытое вино, несколько раз повторил, что очень ароматно, осторожно завинтил крышку и положил в свою сумку. Потом посмотрел на часы, сказал, что свадьба скоро начнётся, попрощался со мной и пошёл к церкви.

Тут я осознал, что мелодичный звон колоколов уже давно звучал.

После этого каждый раз, получая письмо от профессора Бородкина, я всегда вспоминаю тот московский колокольный звон в тот день после обеда, ту задушевную беседу, тронувшую сердце.

俄罗斯教授的来信

-1-

中秋节那天，收到鲍罗德金教授的来信，他说莫斯科开始变冷了，他想念深圳的温暖。

他来过深圳多次，去年九月，还来何香凝美术馆看了新加坡艺术家张荔英的回顾展。张荔英早年游学巴黎，作品兼具印象派色彩与东方内敛气质，对她跨越欧亚的现代艺术探索风格，鲍罗德金教授非常喜欢。

那次他还看了一个“木刻记忆”的专题展，他认为中国新兴木刻运动是二十世纪中国现代艺术的重要脉络。见他对木刻感兴趣，我还陪他去大芬村走访了几个版画工作室，然后他带着家人去大梅沙住了几天，才从深圳去山西。

这次，他还发来了去年在大梅沙时的相片。

照片里的他，穿着短袖，站在宾馆的窗前，落地窗很大，大到不像一扇窗，倒像有人把海轻轻推到了床前。窗外，沙滩弯成一道柔软的弧线，细沙被晨光烘得金灿灿的。潮水显然把昨日杂乱的脚印都收走了，沙滩上的那片平整，就像大海刚刚合上的一册日记。早起的救生员拖着红黄的浮标走过，影子被拉得很长，山也褪成了淡青的一线；更远处，货轮小得像孩子的玩具，天与海已分不清谁是谁的边了。

大概是记起了在深圳看过的木刻展，鲍罗德金教授在信中说，莫斯科特列季亚科夫画廊最近也有尼古拉·库兹明的版画展。我对尼古拉·库兹明并不了解，只约略知道，他为普希金、莱蒙托夫等人的作品画过插图，为列斯科夫《左撇子》画的插图尤为知名，版画中融入了现代平面语言，幽默而又悲悯。

鲍罗德金是历史学教授，却有很高的艺术修养，和他聊天，常有意外的收获。

-2-

我是上一次去俄罗斯时认识他的。

那一年，俄罗斯主办世界杯，我和几个作家去看开幕式，记得当时莫斯科的街头气氛并没有我们想象的热烈，大街小巷的广告牌、标语很少，游客也没想象的那么多，广的俄罗斯，一切都是不动声色的，这令人想起俄罗斯文学中经常出现的草原，辽阔而安静。

在俄罗斯，见得更多的是高远的蓝天、爽净的河流、自由生长的树林和草地以及许多刺向天空的教堂的穹顶。高楼并不多，但整洁而有秩序；吃的东西也不丰富，土豆和牛肉而已，做得却用心；遇见的每一个俄罗斯人，都会让你觉得，他们的内心藏着丰富的故事。

见到鲍罗德金教授时，我和几个同伴在亚历山大公园里逛。公园很大，走着走着，大家就散开了。我看到一对正在拍结婚照的情侣，旁边还有好几个学生围在那里写生，草坪上，一群孩子在奔跑。大家恬静地享受着阳光与草地。

在小教堂门口，有一个俄罗斯人静静地望向一栋老房子的大门，悠闲，自在。借助翻译，我走过去与他聊天。他就是鲍罗德金教授，在一所普通大学教历史。他的语气并不热情，也不冷漠，倾听时不插话，若有所思。

他对中国不陌生，并充满好奇。

我们从那对马上要结婚的青年男女开始聊起。他是来参加他们的婚礼的，下午三点，在小教堂里举行。这对青年，有一个是他的学生，毕业后去了一家小博物馆，生活简单、轻松同时也做一点自己的研究。

“他刚大学毕业两年，就结婚了，生活压力大吗？”

教授似乎知道我的话意，指着远处的他们说，他们多快乐啊！青春是最美的事物。俄罗斯的青年，仍然信仰爱情，两情相悦之外的一切，都不重要。没有人会在爱情的选择上，附加房子、家境、收入这样的话题。

听说中国的房子不便宜，他告诉我们，俄罗斯不能炒房，报纸上也几乎没有房地产广告——谈这一点时，翻译还多解释了几句，我们双方才听懂。

俄罗斯的青年，思想变化也很大，网络时代的宠儿，不可能不受各种风潮的影响，但俄罗斯最值得骄傲的是重视精神生活。物质不是灵魂追求的目标，爱情才是美好的，有尊严的生活才能让一个人激情澎湃。

我默默地听着。我相信那对青年脸上的幸福的光，是来自爱情本身。

和教授说着话，一边不知不觉已走到河岸边，那些写生的学生，还是那么专注。我过去瞥了一眼，发现他们都在画河流、树林和教堂，经典的题材，神情庄严。我想起在莫斯科特别季亚科夫画廊看的画，那些一百多年前的风物和眼神——那些俄罗斯人的身体和灵魂，如此饱满，又如此真实。

我想，身体是一种遗传，灵魂也是。

-3-

我们很自然就聊到了俄罗斯文学。鲍罗德金教授知道我是文学教授后，表情一下丰富起来，他显然也是一个文学迷。

他最喜欢的作家是屠格涅夫，他兴奋地说出《父与子》《猎人笔记》等作品名字。我告诉他，我最喜欢陀思妥耶夫斯基的《罪与罚》《卡拉马佐夫兄弟》，他却独爱《白痴》。

我的俄罗斯之行，带的正是上下卷的《卡拉马佐夫兄弟》，我说我还用毛笔抄下了里面的一句话：“美这个东西不但可怕，而且神秘。围绕着这事儿，上帝与魔鬼在那里搏斗，战场便在人们心中。”我翻出微信图片给他看我抄的话，他似乎对汉字也有兴趣，看了好一会说，中国在很多方面是深奥的。

我说，俄罗斯作家经常书写一个人灵魂里的论辩与搏斗，这是一个作家最重要的品质，也是一部长篇小说最壮丽、最震撼人心的一面。我还背诵了一句茨维塔耶娃的诗：“我独自一人/对自己的灵魂/满怀着巨大的爱情。”鲍罗德金教授说，这就是俄罗斯人的秘密“世界”，有了这个秘密“世界”的人，任何力量都无法摧毁他。

他见我露出肃然的眼神，马上又说，你们中国人也有这个“世界”，《西游记》里的唐僧就有。唐僧能力最弱，但西天取经的意志却最坚定，因为他有信念。孙悟空武艺高强，常常负气出走；猪八戒动不动闹着分行李；沙和尚是一个没主见的人。可是，即便徒弟们都走了，唐僧一人也不畏风险要往西天走，了不起。唐僧就是有自己的秘密“世界”的人。

我惊讶于他对《西游记》的理解，并告诉他孙悟空也有自己的秘密“世界”。《西游记》第二十四回中，唐僧来到一处美景前，心中欢喜，以为离雷音寺已经不远了，孙悟空却告诉他，到雷音寺还有十万八千里，你自小时走到老，老了再小，老小千番也难到，但“只要你见性志诚，念念回首处，即是灵山”，这话就是孙悟空的秘密“世界”，比唐僧悟得还深。

鲍罗德金教授似乎没完全听懂，但他对小说最后晒晾经卷的情节印象深刻，小说里写石头把晒的经尾沾破了，唐僧为此懊恼，孙悟空却说天地本不全，经卷沾破，正应了“不全”之奥妙。鲍罗德金教授说，这个见识太深刻了，他在课堂上经常引用这个观点，因为他研究历史，知道“残缺”也是历史不可或缺的一部分。

-4-

话题聊到这里，也许略显沉重，就停了下来。

我问他，一会儿婚礼之后你们喝酒吗。他说，今天不喝，专门的婚礼酒会才喝酒，喝红酒不喝伏特加吗？鲍罗德金教授摇摇头，伏特加喝多了，怕有人会醉酒闹事。不过，世界杯期间，政府解除了禁酒令，可以喝酒庆祝了。

再过些日子，俄罗斯就白雪遍野、寒风凛冽了，也必须得喝酒。只有伏特加可以坐视寒冷，他还神秘地告诉我，“伏特加里藏着俄罗斯人的灵魂”。他的谈话总是言及“灵魂”一词。

他对酒的喜欢，溢于言表。我说伏特加太烈了，中国的白酒度数比伏特加更高，反而醇厚柔和。他说也喝过中国的酒，味道不一样，他又大声强调了一遍，不一样的。

我忽然想起随身包里有一小瓶酒，是二两装的，前一晚参加在莫斯科举办的一场晚宴时中国酒企送的，据说是世界级艺术晚宴设计师Charles Kaisin设计的作品，他把西方美食与中国美酒相结合，尤其是富有创意的中国元素的应用，把现场的俄罗斯人都惊到了。当时看它包装精美，我就顺手揣在包里了。

我把这一小瓶酒送给他，他端详半天，似乎在看什么，我又拿过来拧开盖子，说这是中国的好酒，请他喝一口，他指着前面的教堂说，上帝不喜欢我喝酒的。然后大笑。他闻了闻打开的酒，连说了几句很香，小心拧紧瓶盖，放进了自己的包里。然后他看了看表，说婚礼就要开始了，向我告辞，往教堂走去。

这时，我才意识到，悠扬的钟声已经响了许久了。

之后每次收到鲍罗德金教授的来信，我总会想起那天下午莫斯科的钟声，那次触动心灵的闲聊。

文｜谢有顺
译｜梁博莹